Революция в твоем сердечке – что это:

Elizabeth Rookwood: Революция 1917. Я была бы на стороне императора и аристократии (если бы родилась светской дамой, конечно), потому что для меня монарх прежде всего символ всего государства, это сила, которая двигает горы, она помогает людям понимать и уважать себя и свою страну, это то, что заставляет бежать в страхе наших врагов и сохранять в государстве дух благоговения перед историей. А жестокость и хаос порождает анархия, бунт. Конечно, всегда нужны перемены, но не всегда кровавыми и глупыми способами. Как со стороны монархии, так и со стороны простого люда. Боюсь, я бы не придумывала себе громких имен, действовала бы тихо и аккуратно, громогласность в военных вопросах не нужна.

James Potter: Ну, во-первых, если бы я возглавлял революцию, то  делал бы это, как обычно, потому что больше некому, или потому что лидер внезапно заболел/умер/уехал к тете, а без него никто не знает, что делать. Боролся бы против чего-нибудь ужасного — тоталитаризма, войны, травли творчества, уничтожения книг и котиков — потому что не ужасное не заслуживает. Ну а на «как бы себя называл» у меня уже фантазии не хватает х)

Lily Evans: Честно говоря, я немножечко Колфилд, поэтому в революции, какой бы она не была, я бы не участвовала, но много бы о ней говорила. То есть, ну да, скорее всего, я бы была каким-нибудь лже-мародером надпольного очень-важного-течения, который на фоне общей шумихи пытается что-нибудь провернуть, но в самый важный момент ко мне снисходит озарение, и я отвержено бросаюсь, как Гаврош, на амбразуру, оставляя в последний момент о себе неизгладимо прекрасное впечатление в сердцах выживших.

Molly Wesley: Я бы боролась с недосыпом. Меня бы звали Храпунец. Я насильно загоняла бы спать всех недосонь, пела бы им колыбельные, и подтыкала одеялко. А потом сама сдохла от недосыпа.

Xenophilius Lovegood: Я бы не боролся “против”, а проводил бы мирную революцию “за” правду и гуманность. А называл бы я себя Veritasium, если бы Дерек Мюллер меня не опередил. Так что за неимением другого варианта назовусь Ромашкой.

Alecto Carrow: Я бы боролась: ни с чем. Это была бы революция одного лентяя. Против эксплуатации ленивцевого труда!

Lord Voldemort: (кодовое имя) Тот-кого-нельзя-называть! Отличная такая шухерская кликуха хД Боролся бы с ограниченностью, но убежден, что начинать всегда надо с себя. Слабо представляю себя возглавляющим, если честно, потому что любые формы крайних убеждений напрягают.
Мир полон дуальности, так зачем пытаться все перекраивать по одному шаблону? Хотя, революция в стиле Илона Маска мне нравится.

Albus Dumbledore: Думаю, это была бы борьба с конформизмом. Люди слишком часто поступают так, как, по их мнению, ожидает общество, и в итоге возникает жёсткая система, от которой никуда не деться и которая никому не помогает. Но революция эта была бы неспешная и осторожная, поэтому со стороны бы выглядело, как будто Альбус просто преподаёт в школе. ...О стоп.
(Ага, лимонную дольку вам за смекалку, но — т-с-с.)

Rabastan Lestrange: Ну, не знаю я бы с многим хотел побороться, но больше всего меня удручает нынешняя система образования. С ней бы и боролся. А звался бы просто Педагог. хдд Мои революционеры били бы людей указками.

Minerva McGonagall: Я наверное была бы одним из тех белых, кто поддерживает равенство вне зависимости от цвета кожи, вот Америка, 1950-ые.

Sinead Sheehan: В первую очередь я почему-то подумала про альтернативную историю. Пусть, очень похожую на наш мир. Думаю, что в данном случае я бы выбрала одну проблему: ограничение личной свободы человека путем запрета перемещения на другую территорию. Были бы какие-то зоны, наверное, какая-то земля (которая плодородна) занималась бы только с/х, кто-то только промышленностью, кто-то только сферой услуг и Правительство бы контролировало каким образом все будет распределяться по поверхности земли.

Hestia Jones: Если бы я серьёзно возглавляла революцию, я бы боролась с пиздоватыми людьми, вырубкой лесов на Борнео и феминитивами, а звали бы меня Донна Мамасита. если бы я возглавляла революцию по приколу, то я бы все равно боролась с пиздоватыми людьми :D и с теми кто не любит котиков. вот да. я бы их вешала.

Sturgis Podmore: (это не то, что мы все ожидали услышать xd) я бы боролся с хуевыми пандусами. и называл бы себя агрессивным архитектором. потому что сука СИЛ УЖЕ НЕТ БЛЯТЬ СДЕЛАЙТЕ ХОТЬ ОДИН НОРМАЛЬНЫЙ ПАНДУС В ГОРОДЕ ОСЧАСТЛИВЬТЕ ЧЕЛОВЕКА.

Amaranthus Gamp: Я бы, конечно, боролся за какие-нибудь высокие идеалы, мир во всем мире, еще, наверное, за чаечек, ой. Но на самом деле, мне скорее очень скоро стало бы лень, и я бы эту революцию организовал, продумал, а потом у меня бы закончился энтузиазм, и я такой. о. лежать закутавшись в алый плащ Подмора, думать, бля, а зачем я это намутил D: но, честно говоря, я не особенно верю, что революция что-то изменит, чему-то сильно поможет. Никто никого не услышит, котятки.

Layali Ramadan: Борьба за равные права вне зависимости от цвета кожи. Лайали росла в маггловской семье и видела дискриминацию. То есть да, она теперь волшебница, но родственников это не отменяет. Я вижу это как тайные вылазки на все их митинги, которые были в рамках борьбы с апартеидом. Не знаю, как много она могла сделать, чтобы не нарушить законы, но чем могла — тем бы помогла.

Lucie Rowle: Великая Французская. Потому что Париж, Наполеон, Бастилия, кровь, жертвы, героизм, подвиги маленьких людей, великие события и великие волнения. И можно Июньская революция (фр. революция 1830), потому что Отверженные неотделимы с ней, а Отверженных я люблю. Страдания, потери, тот же героизм, надежда и смерть.

Colette Audley: Французская революция. Или нет, революция Кенесары Касымова. Это один из самых известных казахских революционеров, поднимал восстания, чтобы освободиться от колонизаторов (России), но не пошло.

Gawain Robards: Сексуальная, конечно. Я был приличным до определённой поры. Потом меня накрыло. И я начал падать на дно. Вот моя революция. И я был бы её символом — всё-таки слишком глубоко в себе, энтузиаст, но не идейный.

Bartemius Crouch Jr: Восстание андроидов Киберлайф был бы я. Иду против системы, которую установил отец, становлюсь на скользкую дорожку и камон, я люблю собак.

- - - - - - -
Всё начинается с идеи. Иногда — с сотни идей, собранных воедино. Всё начинается в головах людей. Иногда — в их сердцах. На первый выстрел толкает отчаяние, голод, жажда — пищи, свободы, мести. На первый шаг решаются самые смелые, яркие, живые — но тысячи идут следом. Хочешь приложить к этому руку?

ОЧЕРЕДНОСТЬ ПОСТОВ
- - - - - - -

Lord Voldemort до 20.03

James Potter до 31.03

Game Master до 2.04

Darragh Seghers до 7.04

(донабор)

Game Master до 28.02
Кастуешь чайнички, корчишь в ответ смешные рожицы, а пьёшь всё равно глинтвейн — крепкий, что олдосовы яйца. И тянешься за добавкой, да. Сейчас мы выпьем всю кастрюльку — может быть, большую половину выпью я сама, ибо не дам же больному надираться в одиночку. Может быть, я сюда затем и пришла, чтобы найти здесь глинтвейн и того, с кем не так паршиво на душе. Может, стоит побегать по подсобке веником, повертеть головой в ответ на слабые попытки Лекса остановить меня, привести её в мало-мальски пригодное для выздоравливающего человека состояние, впаять Олдосу пиздюлей таки за его сотрудников, за которыми он не следит, получить по шее — вот эту всю пятилетку в один день, и потом напоследок махнуть Шпигелю — бывай, не забывай, друг, буду проведывать тебя, как ты тут чо.
> революционный держите шаг ...
Gawain Robards
Sturgis Podmore Революция Are you in?

революсьен

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » революсьен » Portrait Hall » I wish you were a bible


I wish you were a bible

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

I WISH YOU WERE A BIBLE
«I went everywhere for you»

https://i.ibb.co/VJRSCRG/erte.png

ВРЕМЯ: ПОКА НАМ НЕ МОГУТ ОТВЕТИТЬ И У БЛЭКА ЛАПКИ И ДА НУ НАХУЙ
МЕСТО: квартира или приемный кабинет. as u wish. love.
УЧАСТНИКИ: Silas Swallow, Horatius Melchior

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ:

I am closing my eyes, and I open them again every time for you.
I come to your room, to your place. A g a in (and) again.
I bring myself, I bring my problems, I bring my troubles, I bring my nervous — for you to make me calm again. I come with my pins, to make it sharp or to make you sharp. To cover you with blood. The doors are always opened for this, aren’t they?[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/c7/66/139-1554581695.png[/icon][nick]Silas Swallow[/nick][sta]so I can stay[/sta]

0

2

В джентльменский набор Горация на этот день - well, не только на этот; скажем, на такие дни, - входит черный плащ с острыми полами, как опущенные крылья летучей мыши, крайне неприятный надменно-подозрительный взгляд, закатывание глаз до белков (какой кошмар), ещё ненависть.
Ненависть ко всему, что шевелится не так, не так, как ему видится, чувствуется, перебирается плечами.
Плечи широкие, но худые, руки жилистые, обтянутые этим самым плащом, правая ладонь чиркает будто по чьей-то ватерлинии, когда Мельхиора несёт по коридору. Полы плаща тоже выводят вдоль ног, почти параллельно полу - чирк-чирк - так быстро он несётся.
Взбеленённый, ощетинившийся; Гора, скорее, бросает, подбрасывает вперед, и он, крякнув на новенькую секретуточку, порывающуюся что-то сказать, влетает к нему в коридор.

- Нет,
- тычет он в нее узкой ладонью с красиво вытянутым указательным, - нет. Нет. Нет, изволь. Нет, ни за что. Нет, молчи. Мне - читай по губам - совершенно неинтересно.
И летит дальше.
Она хватает бумажки и несётся следом. Тук-тук. Чирк-чирк.

Боженьки, он сейчас тронется, как лёд на Чёрном озере. Хвала всеотцам, сейчас она от него отсанет, её снесёт мощным порывом воздуха, его неодобрением, злостью, суческой ненавистью к сегодняшнему дню и бестолковым идиотам, она умрёт от разрыва чего-нибудь в её маленькой голове, её не станет. Нужно крепко зажмуриться.
Гораций может. Он может даже на пружинистом бегу провести ладонью по узкому лицу и, смахнув кудряшки назад, помигать и поднять подбородок. Ничего этого не существует. Есть он, и ещё он.
Но чуда не происходит.
Хуже: она открывает ротик и принимается говорить ему, что там клиент через ололо минут, а вы, а я, а он, а мы.

- А-а-а! - за виски, за виски схватиться и в следующий момент палочка из-за спины достаётся совершенно без усилий, как будто фокус с печально известным концом.
Когда Горация достают сверх меры /читай - не понимают его душевного состояния полнейшего крайнего сумасбродного отчаяния, почему все вокруг ещё не умерли от своей нерасторопности, тупости и лени/, Гораций скалится так некрасиво, притягательно и мерзко, становятся хорошо видны резцы и отсутствующий за резцом слева зуб, который только подчёркивает оскал. - А-а, - уже картинно и чётко, красиво округляя гласные проговаривает Гораций. - Нет, ну я, по-моему, ясно дал понять...

Она дёргается, как от ожога, но это не ожог. На запястьях видны лучики, побежавшие от укола сразу трёх маленьких булавок. - Я же очень ясно дал понять, милая дорогая девочка, что нет, мне неинтересно, и никаких бумажек - я не в настроении брать в руки перо.
С этими словами он распахивает двустворчатую дверь, глубоко вдыхает, чуть дёрнув головой, прикрывает глаза и захлопывает створки, заведя руки за спину.
- Сайлас, у меня заявление.
Он ещё даже не видит его пока, слишком притягательно солнце, бьющее сквозь неплотную тюль высоко стрельчатого окна. Здесь было бы красиво, если бы не было так непривычно
пусто
беззвучно
размеренно
если бы не Сайлас, Гор подобрал бы губы и серьёзно сощурил бы глаза, пробуя пустоту на вкус, и отказался бы её есть. Ему странно чувствовать мир вне магии, как любому очень влюблённому в неё и дышащему ею.
Но если и есть кто-то, кем можно дышать вне магии, то вот
напротив белого окна.

Гораций разворачивает кресло садится, отбросив плащ и только тогда смотрит.
- Моё заявление складно и легко запоминается, - он знает, что в такие моменты выглядит старше, чем есть на самом деле, но он злится, Гораций злится, и бесится даже, и ему плевать, только подбородок ещё чуть выше, не сбиваясь с мысли, когда смотришь на него и остро стараешься не сбиться с мысли, - все твои миражисты - редкой степени дегенераты, с которыми у меня нет и не может быть ничего общего.

Гораций Мельхиор отдаёт отчёт своим словам. Он называет эту шайку-лейку миражистами и морщит всякий раз нос, однако, ходит и ходит, и ходит к ним, и слушает, орёт, ругается, боже мой, матом, кричит до посиневших губ, что все эти люди - это не люди, а сборище безмозглых зигот, не развившихся в человека. И ходит, потому что есть у Горация кое-что общее с идеологами массовой революции мозга - вот этот человек, вылепленный из алебастра и мрамора, Сайлас, мать его внеземная женщина, Суоллоу.

- Это самый... кхм, - он стремится подобрать подходящее слово, а посему ставит правый локоть на подлокотник и плавным жестом выворачивает кисть, пытаясь, как видимо, перебрать все доступные слова прямо в воздухе, - м-м, дуболомный план, который твои дровосеки могли составить из трёх мыслей, нечаянно забредших им в головы. Я выступаю резко против, - он плечиком так делает "раз", что становится понятно даже дебилу - он. резко. против.
- Ненавижу, - высоким голосом въедливо смакуя слово, добавляет он, хитро сощурясь, - я бы им всем... Сай, это кощунство даже для твоих мальчиков-витражников. Ты согласен? - он поднимает бровь, как умеет только Гораций, и ведёт дальше, - вас упразднят и разделят на ноль. Итак. Когда начинаете?..

Отредактировано whore (2019-04-09 22:53:30)

0

3

В его жизни, наверное, ироничный набор неизменных и привычных метрик. Нетипичный для многих из трезвомыслящих людей, магглов, магов. Одна из его неизменных: Гораций.

Он может читать Гора по губам, по одному взгляду на лицо, по одному взгляду на вздернутый подбородок или напряженную спину. Гораций такой всегда. Всегда такой, всегда громкий, всегда на грани с тем, чтобы сорваться и взорваться.

Иногда Сайлас удивляется как они вообще смогли сойтись.
Иногда Сайлас думает, что без него, вот такого, именно такого, со всеми его булавками, со всеми его острыми краями — что без него он бы уже не смог. У него осталась бы его революция, его ласточки.
политика, в которую он когда-то давно не стремился;
эстражисты, которые смотрят на него и многие из них — ловят каждо слово;
революция, которой он вовсе не живет, несмотря на громкие слова, но с которой ему интересно. Вроде бы и многое остается, но чего-то бы не хватало. Чего-то громкого, чего-то оголенно острого, чего-то, что заносится в кабинет и порой срывает петли. И фигурально, и нет.

Сайлас слышит то как он врывается в его кабинет, даже не поднимает взгляд от бумаг, дописывая начатое предложение, абзац одной рукой на компьютере, и краем уха вслушиваясь в его речь. Поднимает взгляд только поставив точку.

Сайлас смотрит на него с насмешливым прищуром и говорит, — Да, конечно.
Говорит и улыбается.
Говорит и улыбается мягко, будто Гораций дикое животное, будто бы его не начнет раздражать эта улыбка в противовес, улыбается и даже не пытается высказать против, да так ли важно?

Говорит и встает из-за стола — не сразу, выдерживает по меньшей мере полминуты. Встает и опирается рукой о стол, делает небольшой шаг в сторону, опираясь на него боком, собирается было сделать шаг навстречу, но передумывает в последний момент. Быть может в предпоследний.

— Твое заявление крайне важно для нас, — говорит Сай и балансирует где-то на грани вежливости и насмешки, не выбирает ни одно из них, просто продолжает с невесомой улыбкой, — Оставайтесь на линии, вам обязательно перезвонят.

Гораций — чистокровный. Чистокровный маг, никогда раньше не имевший дела с маггловским миром: магглы, сквибы, закатные твари и иные отщепенцы. Оборотни, вампиры, даже политики. Впрочем, с политиками расшаркиваются куда чаще, а остальные, это немного не те, с кем принято водится слизеринцам. Силл выступает исключением. Последние несколько лет он только и делает, что рушит общепринятые стереотипы, о магах, о слизеринцах, о политиках. Рушит их с одному ему известной целью.

Ну и конечно его эстражистам. Иногда чисто: ласточкам.

«перезвонят» — это немного не чистокровный сленг. Но Мельхиор знает. Он знает куда больше, чем многие могут ожидать, взглянув первый раз, но и озвучивает куда меньше по… по достаточно элементарной причине: он срывается куда раньше. Или держится на последнем вздохе.

— В воскресенье — присоединишься?

Сайлас знает, что нет.
Ни на минуту не сомневается — незачем, не нужно. Ровно так же как и Гораций не нужен ему на этой встрече, если ее так можно назвать. Это эдакая традиция. Сайлас сомневается, но, кто знает, возможно, Гораций и в самом деле пытается чего-то добиться и верит, что на какой-нибудь сорок четвертый раз Суоллоу повернется к нему и скажет, окей. Отличная идя, пожалуй, я соглашусь, пора бросать этот детский сад, пускай.

Пока он не собирается. Сомневается, что это случится когда-либо в ближайшем будущем, до достижения нной точки икс. Сомневается, что Гор не разочаруется, прими он подобное решение. Но, в самом деле, при всей его любви, мнение Горация значит не так много. Иногда значит, но не тогда, когда он просто ввинчивается высоким голосом и хочет… высказаться.

Традиция, где Гораций рассказывает, какую ерунду они творят, говорит, что они совсем офонарели и определенно не умеют думать, а Силл кивает, соглашается, приглашает присоединиться и изредка спорит. В самом деле, изредка. По двум причинам:

[indent] — Гор не так уж не прав.
[indent] — Его это не напрягает.

Пускай развлекается, если его забавляет.
Забавы Горация — это, удивительно, пока еще не выложенная трупами тропа, а просто разбитые сердца, лица, костяшки. Запястья, исколотые булавками и сорванные связки. Искусанные губы и исцарапанные руки. Обоженная кожа и позабытые ожоги.

Кто бы из эстражистов подумал, что Саю он нужен именно таким.
Именно таким и нужен.

— Что-нибудь еще? — любезно подсказывает Сайлас, и почему-то Гор, в самом деле, один из немногих, чей негатив его не напрягает. Пускай развлекается.
[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/c7/66/139-1554581695.png[/icon][nick]Silas Swallow[/nick][sta]so I can stay[/sta]

0

4

Они снова сыграют в эту прекрасную игру, где Гораций ораторствует яростно и звеняще, плюясь репликами, мол, ничего у вас не выйдет, а Сайлас будет оппонировать этой улыбкой, которая совершенное зло.
Гор останется при своём, упорно презирая революцию по причине её расхлябанности и попустительства, втягиваясь в неё всё сильнее, как отличный наблюдатель, как бесспорно хороший критик; Сайлас - при своём, делая дело, вынося Горация на дух, его же этим и удивляя.

Гораций привык к тому, что он раздражает людей, что его терпят, иногда принимают, чаще отвечают прямо на прямые реплики, как будто Гор вызывает их на дуэль; в прошлом увлекался дуэльным клубом, был большим знатоком того, как нужно послать без палочки, а теперь вот пригодилось. Он им: побрали бы вас черти, ах вы ж потворные образины, совершенно не умеете жить и работать, а они ему: ну ты, сучья морда, сам бы посмотрел на себя, откуда только берётся наглость советовать.

Гораций смотрит на себя. Думает: хорош. Вторая мысль: в этой рубашке на литсходку я не пойду, она меня старит. Третья: вот именно с таким лицом завтра я и буду читать.
Наглость советовать берётся из необъятной уверенности, что Гор знает, о чём говорит. Справедливости ради, Гор знает, о чём говорит. Слава магии, у него пока ещё всё в порядке с головой, посему Гор прекрасно хмурится, складывает руки на груди и говорит да мы сыграем в эту игру, в которой я приношу тебе рациональные зёрна, но ты слушаешь своих ласточек, а меня - чуть.
Гораций вряд ли обижается, у Горация нет привычки бросать обидку каждый раз, когда на него смотрят этими глазами и улыбаются этой улыбкой. Как уже говорилось выше, Мельхиор привык, что его едва выносят, и он с этим ужился и сосуществует прекрасно; из этой позиции удобно смотреть на людей беспристрастно и оценивать их трезво.
А тут случился Силл, который возьми да и вынеси его, вынеси ему всю подачу, снеси голову; не сносить тебе, Мельхиор, головы, сколько не мигай малахитовыми глазами, щурясь на свет, на жизнь и на самого себя.
Странно и ново, и до сих пор непривычно, и Гор уже знает, что с этим делать и как его чувствовать, только ярости от того, что им не хватает чуточки усердия и капельки мозгов сделать всё правильно, довести до конца, не становится меньше.

Сам Мельхиор, конечно же, улучшать ничего не будет. Влиять не будет, советовать - нет. Ему слишком нет, ему куда лучше взъерепениться, принести всего такого себя Сайласу в кресло, покачать ногой в дорогом ботинке, выразить своё неодобрение миражистам.
Мальчикам, в головах у которых ветер.
Все непринятые - ой, мама дорогая, да конечно. То, что настоящих изгоев в партии можно сосчитать на пальцах одной руки, так же верно, как и утверждение, что остальные несчастные собрались подле Сайласа а) потому что это Сайлас, это блядские глаза и улыбка, ради которой всё, до свидания (и поэтому Гораций справедливо возмущается! поэтому тоже!) б) нужно успеть побыть пиздострадательно прекрасными в своём идеальном мире из сахарной ваты и свистопчёл.
Гораций только фыркает, презрительно поджимая губы и покачивая худой ногой. К сожалению, мир состоит из крови, пота и говна, и если даже он, отродье прекрасной семьи с деньгами в кармане, это усвоил, а они нет, то, ребятшки, у меня для вас плохие новости.

- Жду с огромным нетерпением, - звенит он, невроз, острый взгляд и пытливый ум под оболочкой вспыльчивого любителя распинать чужие запястья, - я что, по-твоему, похож на одного из твоих сосунков? И потом, в воскресенье у меня встреча.
Он не уточняет, какая. У него всегда какая-нибудь встреча. Не потому, что он не хотел бы, но он и ласточки в одном помещении при выполнении Ужасно Важного Задания - план, и без того провальный, накроется мандатом. Сайлас это знает так же хорошо, как и он сам, поэтому оба сходятся на данности бытия: Сайлас побудет там, а Гораций станет обретаться в кругах кругов, дёргаться поминутно, поправлять шарф, курить манерно, если ему дадут что-нибудь поинтереснее простой сигареты, курить так, будто он министр магиии и у него есть своя нефтяная вышка, прятать за стёклами очков владельца крупнейшего журнала свое недовольство, страх за этих долбоёбов, злость от того, что никто
ничего
не слушает.

- Ты знаешь как минимум две вещи, - растирая себе виски, говорит Гор остро, но без пыла, - я прав - раз. Два - по причине вашего исключительного долбоебизма, который ты можешь одобрять, сколько тебе вздумается, я буду психовать вдвое больше, потому что, побери тебя смеркут, я буду переживать.
Гор поправляет плащ, который издает в пику Сайласу своё шелестящее мягкое "фе", какое-то время изучает свою левую руку, после чего картинно смотрит на партнёра, внимательно его разглядывая (это часть игры).
Сука.
Сайлас задает очень правильные вопросы.
- Да уж извольте, - холодно отзывается Гораций, дергая верхней губой и приподнимая веки я же заслужил, - уволить свою новую девочку, которая стала причиной моей фантастической мигрени, и сделать так, чтобы эта мигрень прошла как можно быстрее.
Сайлас знает методы. Один из них как раз заключается в том, чтобы кто-нибудь стоял, а кто-нибудь - сидел. Мельхиор может встать, а, в целом, ему не важна роль. Он смотрит на Сайласа, качает головой: предводитель краснокожих - мой лучший бледнолицый принц.
Какая ирония, позвольте.

Отредактировано whore (2019-04-10 02:57:48)

0

5

[icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/c7/66/139-1554581695.png[/icon][nick]Silas Swallow[/nick][sta]so I can stay[/sta]— Что-то есть, — задумчиво роняет после риторического вопроса. — Какая жалость, — признает, говоря о встрече.

Он не уточняет, какая. Сайлас очень нечасто лезет в его дела сам: о важном Гораций рассказывает сам, о чем-то еще, он может узнать и из других источников. О не важном, но эмоциональным — тоже нередко. А Сайлас в отличие от многих рискует проходить по самой грани, обсуждать его схожесть с эстражистов и рисковать остаться после этого живым. Исключительный навык.

— Я знаю как минимум куда больше вещей, — доверительно признается Сайлас, вставляя фразу между паузами,
[indent] и эти две он тоже знает.
Про переживать Гораций говорит, правда, не столь часто.
Но это не отменяет простой истины, что, да, знает.
да, хочет знать.

Сайлас не отвечает, хотя мог бы. Иногда он ввязывается в споры, иногда рассуждает, иногда признает, что да, ты прав, и Гор взвинчивается еще сильнее — смотрит остро, с присыпью картинности и отставляет руки, перебирает воздух острыми, длинными пальцами.
Порой он перебирает воздух так, будто это чье-то горло прямо напротив.

В их порой слишком не мало от разительно_часто.
Иногда Сайласу любопытно сколько раз в его руках, в самом деле, оказывалась чья-то шея.
Иногда он подставляет под эти острые пальцы свою шею, и никогда не жалеет. Он бы жалел, если бы не попробовал. Он бы жалел, если бы не рискнул. Он бы жалел, если бы однажды не схватил его за запястья, выкручивая. Он бы жалел, если бы однажды не подставил свои запястья, не сказал, одними губами, одной улыбкой, что, ну что же. Тебе надо — забирай. О не совершенном жалеть в какой-то мере правильней. Правильней, впрочем, не жалеть не о чем. Самое большее, делать некие выводы, принимать на их основе решения, определяющие дальнейшее будущее.

Все происходящее, в какой-то мере, это будущее определяет.

Гораций в его жизни неизменно происходит.
Это тоже вносит в его жизнь некое будущее. Взрывное, острое, обжигающее.

Он отмечает чужую головную боль, еще чисто на первом прикосновении рукой к вискам и попыткам будто бы скинуть боль.
Не любит, что Гораций игнорирует любые лекарства за крайне редким исключением и очень сильных головных болей. Не любит, с налетом осуждения, но понимает, отлично знает отчего. На одних зельях или таблетках не проживешь. Если принимать их каждые два часа, то будет не так уж много смысла, и еще меньше смысла.

Порой Гораций игнорирует сарказм, использует его в свою пользу, добавляет своего холода, звенит разнообразными интонациями, привлекая к себе внимание и так. И эдак. Привлекает и подглядывает из прищуренных глаз: что сработало на этот раз. Куда давить в следующий раз. Куда втыкать булавку, чтобы провернуть как можно больнее. Даже не замечает этого сам. Но за него отмечает Сайлас.

Сайлас ловит себя на мысли, что взять бы в отрыве фиксированный промежуток времени, когда Гораций на взводе (нередко) — час, полчаса, да даже десять очерченных минут — и подсчитать, сколько за раз он меняет интонации. Интонации, настроения, как его бросает из огня в воду, сколько раз он цепляется в волшебную палочку, сколько раз он желает всем гореть в аду.
Немало.

Сай был несколько раз на этих приемах — не так официально, не представляясь целиком: чей-то дальний родственник; они все и впрямь, чьи-то родственники, революцический мир, очень невелик, очень тесно между собой связан. Был, приведенный Горацием, был, как, так называемое, обезболивающее, на случай, если все совсем плохо — соседняя комната, это проще, чем показательная аппарация со светского приема. За Горацием в его обычной среде появления было наблюдать безусловно интересно.

— Это старая, ты их не запоминаешь, — пожимает плечами. Едва-едва.
Не извиняется, не оправдывается, почему до сих пор нет. Ему велели ее уволить трижды всерьез и лишь немногим меньше дюжины раз - между делом. Сайлас сомневается, что, если оглядываться, на каждое указание, то скоро во всем Лондоне вряд ли останется хоть одна девушка.

— Мне снова объяснять булавки? — мягко спрашивает Сай, позволяя пробиться осуждению в свой голос. Оно ничего не даст, Суоллоу и не ждет. Не сейчас — не тогда, когда у него болит голова, не стоит. Подходит вместо этого ближе, обходя кресло.
Гор дергает едва-почти незаметно - плечом, когда он обходит его со спины. Не любит никого, стоящего рядом. Тем более, за спиной. И это позволяется без скандалов немногим, в высшей степени немногим. Ему — позволяется. Но рефлексы все еще смазано, на самой грани остаются.

По пути Сайлас подхватывает стакан с холодной водой, держит его рукой, обойдя — спускает его сверху вниз Гору. Кладет одну руку на плечо, едва сжимая, вторую опускает выше, едва пробегается пальцами по лбу, слегка отводит волосы, прежде, чем прижимает ладонь целиком.

— Как ты узнал, к слову.

Сайлас недальновидно проходится по грани с тем, чтобы нарваться на исключительное осуждение о том, что узнает Гораций не от него. Гор традиционно возмущен, если он узнает не от него. Так же как если от него, от слухов, от тех немногих эстражистов, с которыми знаком, и с которыми готов взаимодействовать, а не плеваться ядом. Впрочем, это в чем-то вина его ласточек: к Гору предвзяты. Впрочем, Сайлас знает очень немного людей лично, кто бы не был. Впрочем, Гораций делает все, для того, чтобы это таким и оставалось.

Он сам — когда-то пытается.
Сейчас понимает, признает, что тогдашние попытки, это дорога из исключительной россыпи ошибок, что при желании, можно попытаться еще. С учетом, с оглядкой на то, что он знает, только сейчас есть еще понимание, что стоит ли. Самое оптимальное — это сажать Гора на транквилизаторы. Маггловские, аль революцические. Убедить он, скажем, мог бы. Убедить он при этом — не хочет.

Бросает взгляд на часы: десять минут. Через пять желательно определиться насколько Гораций вносит сумятицу в его рабочий планы. Удивительно, что с Мельхиором у него еще остаются какие-то клиенты, конечно. Джонс часто приходит на пару минут заранее. Звонить и отменять прием уже немного смысла. Так что либо отложить на пятнадцать минут, либо извиниться и перенести.

— Расслабься, — негромко отпускает комментарий, и пальцы мягко соскальзывают частью на глаза, а Сай медленно оглаживает плечо, найдя стык с тканью.

0

6

- Если бы это было так, - остро вздёргивает брови Гораций вполоборота исподлобья, - вы были бы на первой полосе с сияющим заголовком "они победили", мой драгоценный. Не на третьей, и даже не на четвёртой, если читать завтрашний выпуск, - это тоже своего рода булавка, и Гору ничуть не стыдно; он выпрямляется, манерным рывком правя манжеты и воротник, выдыхая.
- Впрочем, с таким планом вы быстро вернёте себе народные лавры первостатейных идиотов, это верно.

Всё ещё звучит, как холодный злобный лай. Злость выходит из него плотными сгустками, прорвалась сквозь бледную кожу и теперь стекает в благодатную почву; Гораций знает, что ему грозит неодобрение и, возможно, чуть более жёсткий секс, однако, он знает и то, что Сайлас слышал подобное много раз. Как и то, что Сайлас знает, какого размера его "не в восторге от миражистов". Как и то, что "нам было хорошо и без этих ребяток" закончилось ровно тогда, когда Гор понял, насколько Сайлас действительно в них втрескался. Насколько себя на них вырезал. Насколько большим снежным комом это стало, и с какой скоростью несётся.
Что Гораций ревнует, знают они оба. Ревнует ли? О, да, чёрт возьми, взахлёб, но будучи из породы людей, которые признают ревность только к стоящим соперникам, Гор этим признаёт эстражистов как равных, из-за этого раздражается невыносимо, из-за этого веселит Сайласа и, возможно, капельку - самого себя. Чёртов дурак - ну не смешно ли?
Что Гораций понимает, не нужно далеко ходить; он сколько угодно может носить себя на взводе, но всё, чем не на шутку увлекается Суоллоу, принимается им на рассмотрение всерьёз, и, за некоторым исключением, переносится в раздел "одобрено". С этой дурацкой группировкой Э он всё сдаётся, что не получается, а на деле - уже давно, иначе бы Гор не спонсировал их, даже ради прихоти Сайласа не стал бы, иначе бы он так не возмущался, так не прожёвывал, иначе бы он просто сносил всё в мусорное ведро без любых угрызений совести.

Но нет, нет, не в этом случае.

Поэтому Горацию многое прощается, поэтому Гораций допускается к ним, поэтому он всё ещё с ними - ладно, пускай не среди них, но с ними, сбоку, пол-лица на картине, половина - за рамой. Единственный видимый зрителю глаз ожесточённо хмурится.
Так он это проживает, когда материал сырой, когда всё это дело пахнет жареным, когда в эпицентре всего этого дела находятся два метра самых прекрасных ног и такие глаза, в которые Гораций смотрит совершенно прямо; ему нечего стыдиться факта: эстражисты разобщены, и поэтому мелькают в сводках куда реже. И поэтому у кого-то из них - Гор пока не знает, кого, но при радости узнавания всенепременно взорвёт ему одну почку с нерушимым аргументом про оставшуюся - у кого-то их них родился чудовищный в своей тупости план выйти на свет божий под крики вуаля именно сейчас.

- Всё так, - неожиданно легко соглашается Гор с изумлением и яростью ощущая, что чем меньше в нём яда, тем сильнее расплата в виде головной боли, - м-м-м, поэтому благодаря твоему прекрасному и совершенно логичному складу ума, вы не полезете на рожон, а станете действовать ловчее. Не так ли?
Скажи да - и мы с этим покончим. Скажи да, даже если Гор будет знать, что это ложь.
Но он не скажет. Потому что знает: если скажет, Гораций самую чуточку, самую малость взорвётся снова - ёбаный в рот, да за кого ты держишь меня?.. Прихвостня твоего? Калеку, молью в мозг траченого?
Но Сайлас не скажет "да". Просто улыбнётся - так спокойно, что хочется взвыть, а потом улечься злостью на дне, илом всколыхнуть; в конце концов, злость его не психична, она не припадочна, она красива, она оправдана и ею можно взрезать глотки. Это полезная злость.
Её в наше время чересчур мало.
Гораций смотрит на его вселенское спокойствие, на этот кабинет - и да ну его к чёрту, выдыхает совсем. Мирится с висками, со всем остальным - нет, но выдыхает.
Ломит до зубов и ниже. Возможно, ночью Гор спустит босые ступни с кровати, поставит их рядом на холодный пол, сцепит артистичные руки в замок за головой и постарается не завыть от прихода - сны бывают нынче разные, но уже давно не были "такими". В частности, это добавляет ему паранойи. В частности, этим объяснимы булавки и клыки из-под верхней губы. В частности, Гор хотел бы постараться изо всех сил откровенно поебать все эти знаки, ибо это слишком рафинированное клише, и, конечно же, его кривая ухмылка вовсе не из-за снов, он просто таков есть.
Это не история про мальчика с бэкграундом в виде анамнеза со списком больных родственников, у которых что-то не то. Гораций вырос в себя самостоятельно, а потом вдруг на тридцатом году жизни осознал, что его шестьдесят два килограмма жил, ресниц, заточенных ногтей и серёг в правом ухе ревнуют к остальному миру высокого брюнета, покрутил пальцем у виска, сложил руки на груди - хорошо, когда начинаем?..

С тех пор, спрашивает так у Сайласа каждый раз. Поорёт, понеодобрительствует, потом заложит палочку за ухо - когда начинаем, только в курсе дела держи как своего личного редактора. Газетчики плохо терпят... ой, да что угодно. Ожидание - хуже всего. Сай и так это знает. Когда начинаем - хороший вопрос, но на этот раз - несмешной.
Поэтому ему так больно.
Физически.
- Тебе не придётся объяснять булавки человеку под обливиэйтом, - почти урча в ответ на свою боль, закрывая глаза и ведя плавно головой от плеча к плечу, в кресле усаживается Гораций, зная, что Сай подойдёт сзади, всё ещё не давая своё согласие на такую итеракцию после всего невзятого во внимание, - она глупа. Я читаю это в её глазах и мне страшно, с ирреальной силой жутко от того, что подобное существо обретается подле тебя; давай найдём тебе умного мальчика. Расторопного. Не замеченного в связях с какими-либо организациями - любыми. Возможно, такого, кто не сдал в своей жизни ни единого членского взноса. Вообще подачек не давал. Защитникам гоблинов или как их... сука, я тебе запрещаю, - он разговаривает с головой, как будто шепчет ей "позвоночный столб", как в одной магловской постановке, на которую угораздило попасть. Голова отказывается сотрудничать, - я буду даже готов ему простить, что он мальчик, только если будет выполнять всё, что ты скажешь. Я скажу. Прекрати.

В это  раз - уже Саю. Пьёт воду - горячую, она кажется ему горячей, но, недолго думая, прикладывает стакан ко лбу и в совокупности с обжигающе холодными пальцами - его пальцами - приходит к выводу, что это прекрасно.
Даже почти успокаивается. Появляется желание ничего не делать - ждать, пока уляжется боль, взбешённость, снова боль и поверху ляжет чуткая суолловская ладонь, прижмёт оставшееся к земле, придавит прессом, не отпустит.
Гораций поворачивается по движению руки, ловит её на щеку, потом на крылья носа, провожает до плеча, языком цепляет большой палец. Щерится, прикрывая глаза - ему не лучше, но ощущения встают на такой пик, когда даже зудит где-то за глазами не больно, а за болью, приятно.
- Твой красавчик, - повести плечами в такт его неслышной музыке, - его наркотики и котики делают из него прореху вместо чёрного ящика, каким он, по сути, должен являться. Не смог удержаться, чтобы не просветить меня ровно настолько, чтобы я улетел в дражайшие ебеня.
Сарказм в голосе звенит по струне: Гор не любит этих помощничков, но было бы странно, если бы да. Да?

- Я не хочу.
Зачем?
Можно нет?
- Скажи, чтобы она всё отменила. Я не хочу, чтобы к тебе кто-то приходил.
Он так не думает.
Но Горацию обязательно сказать это именно так.
Запрокинуть голову, подержать глаза под веками, потом открыть, не мигая, смотреть на него снизу вверх, не добавляя во взгляд ничего, кроме требовательного льда.

Отредактировано whore (2019-04-12 01:41:04)

0

7

Гораций — его мальчик с острыми краями;
Летающими интонациями, изумительно выгнутыми, вздернутыми бровями, острыми локтями. С острыми локтями, по ним одним уже можно считывать настроение, прописывать психологический портрет. Необязательно смотреть в лицо.
Многих можно читать по рукам, позе. Но Гораций — отличный пример, изумительное учебное пособие, где крайне немногие смогли бы проглядеть, и только самым рисковым удается пропускать момент, когда назревает взрыв. …или не самым умным.
И еще меньше рискуют заглянуть внутрь, прежде, чем захлопнется капкан, прежде, чем завоет сирена — сирена отвратительнейшего настроения. Гораций умеет [ставить капканы]. Гораций также умеет использовать свое отвратительное настроение — себе во благо.

И его мальчик с острыми краями так знакомо шипит и плюется ядом, плечом выказывая недовольство его положением (за спиной),
криками — его указаниями
[indent] согласиями, стратегией, выборами.
всем телом — подставляясь под новые прикосновения.

Гораций рассказывает и соглашается, что вот, как степень высшего ума, ты же согласишься, ты же согласишься сейчас со мной, а не с кем-то еще, согласишься и скажешь мне да. Скажешь, нет, мы не полезем на глупые условия — а глупые они потому, что я так считаю — никуда не полезешь, пойдешь со мной домой, можно к тебе, и в воскресенье будешь пить чай с молоком, а не устраивать революцию. Да, конечно?

Сайлас любит разговоры с Горацием за то, что он может говорить почти что угодно, говорить в целом как угодно. С поправкой на его вспыльчивость, тонкий душевный мир, но в то же время без лишних реверансов. Может соглашаться так, чтобы проходиться по грани и так, чтобы роспись про умственные способности отливалась черным на белом. Может ронять саркастичные комментарии, может рассуждать в тон Гору и на минуточку забывать про эдакие благие цели и громкие речи. Может молчать и улыбаться с завидным спокойствием, пока Гораций — балансирует на грани с тем, чтобы воткнуть ему ножницы в горло. Просто ради искусства, просто ради того, чтобы немного успокоиться.

Сайлас мимолетом думает, что ножниц в их практики, к слову, еще не было. Думает, и пробегается пальцами по лбу, переворачивает руку тыльной стороной — а перед этим говоря короткое «нет».

— Ты не будешь обливиэйтить девочку в моей приемной, — роняет коротко, в ответ на столь завидное предложение. Это звучит рядом с «моей девочкой». Суоллоу почти слышит как в чужих костях шипит раздражения, негромко хмыкает, и проходится пальцами по волосам, прежде, чем опускает их туда, где их потенциальное место.
— Нет.
Иногда он предпочел бы чего-то не знать о магии. К примеру, не знать, что многократное использование obliviate превратно сказывается на умственных способностях человека. Далеко не всегда: но если переборщить. В этот раз он не считает это необходимым.

Когда он лохматит его волосы — Гораций тоже не любит. Не любит, но любит одновременно: варьируясь от состояния подставиться до возмутиться возмущенно, с популярным перерывом на невербальную позу «я в полной мере осуждаю твои действия и ужасно недоволен, но вот только попробуй перестать».

«Прекрати» он слышит по несколько раз за их встречу, в самых разных интонациях, и почти никогда не прекращает.

— Мы обсудим твое предложение позже, — нет, — а пока «нет», спасибо.

Мы крайне ценим ваше предложение, приходите еще. Можно даже без предложений.
Несколько лет назад это было бы в меру самоубийственным. Впрочем, несколько лет назад Сайлас и начал с того, что не стал соглашаться со всеми предложениями, так же как и не стал общаться с ним с ожиданием взрыва атомной бомбы. Пониманием — да, ожиданием и страхом — нет. Если упустить день их знакомства и, может быть, пару последующих. Тогда было не до этого.

Сай морщится едва-едва позже. По многим причинам: ему не нравится тон Горация, тот редкий момент, когда шуточки про мальчиков-миражистов вызывают краем резонанс, и где-то дребезжит неаккуратно тронутая струна. Что-то, в самом деле, сродни соскользнувшему в глухую ноту смычку при игре на скрипке. 
Не критично, ни разу не смертельно и даже не близко: но неприятно. Слушает голос Горация и тот насмешливо вибрирует сейчас, в воздухе, в ушах, перед креслом и за креслом — уже там, где стоит Суоллоу. — Ясно, — только и говорит Сайлас, думает про чудесные заслуги и ни разу не продолжает тему. Принимает факт, делает мысленную пометку поговорить об этом позже, этого достаточно. Поговорить уже не с Гором.

— Ты хочешь, — ненавязчиво поправляет Сай.
Это ни разу не панацея, это не волшебный метод развернуть его на путь истинный. Но он бы предпочел, чтобы на пару градусов к моменту его встречи Гораций остыл. Впрочем, на пару так остынет.

Избалованный ребенок — Гораций — добавляет еще фразу и запрокидывает голову, смотрит выжидающе, и Суоллоу задумчиво разглядывает его сверху вниз, и смотрит одновременно и вниз, и сквозь. Берет никем не позволенную паузу, гладит едва-едва пальцами кожу. Хмыкает мысленно с этого исключительного взгляда, на который по мнению Гора можно ответить только согласием. Сайлас раздумывает.

Спустя с полминуты наклоняется вперед, прямо через Мельхиора, и дотягивается до телефонной трубке. Ее поднимают так быстро, будто Элизабет не уверенна, не попытались ли его только что убить, и сейчас, наконец, чувствует облегчение. В пару коротких фраз он просит уведомить клиента о пятнадцатиминутной задержке.
Спрашивает не пришел ли он еще — нет — извиняется за поведение только что минувшего гостя и оставляет указания. Чувствует как его прожигают взглядом, разумеется.

После чего выпрямляется, положив телефонную трубку, выпрямляется не до конца, а скорее так, что полулежит на кресле. Устроив голову на его плече, одну руку где-то на груди, а вторую на подлокотнике. Мимолетом целует в висок, задержавшись губами.

— Двадцать минут. Почти двадцать пять, — он не проверил часы, но где-то двадцать три, из которых по факту еще пара минут вылетит на прощание. Разворот Горация вокруг своей оси и выставление его за дверь, по возможности отыграв эту часть без лишних, но возможных концертов. Но концерты можно начать раньше. [icon]http://forumavatars.ru/img/avatars/0019/c7/66/139-1554581695.png[/icon][nick]Silas Swallow[/nick][sta]so I can stay[/sta]

0


Вы здесь » революсьен » Portrait Hall » I wish you were a bible


Сервис форумов BestBB © 2016-2020. Создать форум бесплатно